Утесы Мохер
Темно-синяя поверхность океана, казавшаяся у подножия утесов совсем черной, на горизонте сливалась с бледным осенним небом. Волны с грохотом разбивались о скалы и, не ослабляя натиск, врезались в каменные глыбы снова и снова. Их яростные удары заглушали крики чаек, кружащихся над водой в столь неподходящий час. Ветер приминал тонкие стебли травы, зеленевшей на вершине скал и в долине, простилавшейся к востоку от побережья. В воздухе слышалась музыка шторма, и где-то из глубины острова ему отвечала эхом древняя песнь, веками сулившая людям погибель.
В трех футах от края обрыва стоял мужчина. Он не был обычным туристом, тысячи которых приезжают, чтобы увидеть знаменитые утесы Мохер и воскликнуть: «Как же здесь красиво!» или «Потрясающе!». Он был из тех, кого трудно удивить. Его высокая угловатая фигура в черном пальто была созвучна мрачной перемене погоды. Он уже второй час неподвижно стоял, глядя вдаль и изредка содрогаясь от холодного ветра.
Как бы этот странный мужчина ни хотел не привлекать внимания окружающих, за ним следили. Проходившие мимо туристы обеспокоенно оглядывались, дети указывали на него пальцем, но никто не решался подойти.
«Если вы, сэр, намереваетесь прыгать, то лучше подождите, когда распогодится», — дрожащим голосом произнес он и оперся о трость. Мужчина ответил не сразу. Он оглянул смотрителя, прищурив светло-серые глаза, и скривил тонкие посиневшие губы.
— Я думал, вы должны спасать, а не советовать, — сказал он и отвернулся.
— Я был бы рад спасти, но, боюсь, у вас слишком твердый характер.
— Что вам от меня нужно?
— Лучше спросите себя, что нужно вам там.
Старик приподнял трость и указал на обрыв.
Пока они молчали, смотритель неторопливо разглядывал своего собеседника. Высокий лоб, нахмуренные светлые брови, в меру глубоко посаженные глаза, крупный, но неширокий нос с горбинкой и заостренным кончиком, аккуратная челюсть и сужающийся к низу подбородок — таково было его лицо. Его светло-пшеничные волосы, длиной до плеч, были растрепаны ветром. Ему было не меньше тридцати лет, но и не больше сорока.
— Утесы Мохер поистине красивы, а потому даже такая скверная погода, как сегодня, не лишает их очарования. Вы думаете, я пришел сюда свести счеты с жизнью? — спросил он, и его губы растянулись в легкой усмешке. — Нет, ничуть. Я люблю эти места, я много раз бывал здесь.
Мужчина говорил тенором; его громкая и ритмичная речь не была лишена театральности.
— Что ж, вы ошиблись в моих намерениях. Не волнуйтесь, я скоро уйду. Я жду одного человека…
— Нет, мальчик мой, я не ошибся. Полагаю, я должен передать это вам, — перебил его старик и протянул ему запачканный конверт.
Только строка с именем адресата была заполнена: У. Д. Морган. Мужчина что-то пробубнил и, слегка растерявшись, выхватил конверт. Внутри лежало короткое письмо, написанное от руки. За годы хранения оно успело поблекнуть.
Мы не знаем, получишь ли ты это письмо. Кстати, Томас говорит, что твой псевдоним звучит ужасно, и я с ним согласен.
Призраки прошлого наводняют нашу жизнь. Ты сам говорил нам, что не вечность, а воспоминания есть главное проклятие. Их стало слишком много, этих воспоминаний, плохих и хороших. И каждый день тянется, словно вечность. Ты и так все знаешь.
Мы решили пойти другим путем. Помни о нас.
Твои друзья навсегда, Р. и Т. Лейпциг, 19… г.
Он с трудом оторвал взгляд от пожелтевшего клочка бумаги. Старика уже не было рядом: он неторопливо шел к смотровой башне, синхронно переставляя трость и левую ногу.
8 сентября 2021 (?)
От автора
Очень странно видеть тексты, написанные так давно: 5 лет кажутся мне долгим сроком. Но удивительно не то, что эта зарисовка сохранилась, а другое...
Такое чувство, что мой стиль письма совершенно не изменился. Будто бы не было тех пяти лет, не было перемен, не было новых увлечений и порывов. Будто семена взошли, и навстречу солнцу выглянули первые ростки, и эти самые ростки ничуть не изменились. Ни ветер, ни зной, ни холод — всё им ни по чем.
Может, это и зовется авторским голосом?